Авторизация пользователей сайта



Авторизация пользователей

Владимир Курдюков и Кникта

В истории искусства не редкость наследственный переход авторского дара от отцов к детям, но случаи гармонического творческого содружества в семье встречаются значи­тельно реже. Нам известен один такой, безусловно, плодотворный симбиоз - между братьями Тео и Винсентом Ван Гогами. Но вот еще неординарный пример редкостной «семейственности» - сегодняшнее сотрудничество отца и сына Курдюковых, сулящее, быть может, не меньше озарений и потрясений. Несмотря на обилие их выставок в пос­ледние годы, это явление качественно иное, чем распространенная ныне спекулятивная конъюнктура или привычно одиозное вундеркиндство.

Владимир Курдюков, выросший в семье, где было семеро детей, неисповедимостью судьбы познал, вероятно, не меньшие тяготы с собственным единственным ребенком. По-видимому, не одно только честолюбие породило стремление Владимира «объять необъятное».

Резко контрастная, безудержная декоративность во многих картинах его сына Никиты с первого взгляда почти шокирует, однако отец утверждает, что Никитину беспокойную душу лет с десяти взрастило чтение Евангелия, Дюма и Сервантеса. В пер­вых же своих размашисто смелых рисунках он воспел героические похождения Дон Кихота и Д'Артаньяна. В Никите, с младенчества искалечен­ном, почти лишенном речи, духовная жажда и влечение к подвигу развивались интенсивнее и острее, чем в обычных здоровых детях.

Сам вечно ищущий и рисующий, еще далеко не остановившийся в духовном росте и развитии к своим соро­ка годам, отец поневоле почти одновременно учил сына хо­дить, говорить и управляться с красками. При этом учился и сам - сначала самоотверженности милосердия, затем и ак­тивному сопереживанию стремительно пробужденному сыновнему творчеству. Постепенно обе заботы слились воеди­но: в Никите, придумавшем себе псевдоним «Кникта», он приобрел незаменимого полноправного собрата по кисти.

Живопись вкупе с глубоким личным потрясе­нием, словно второе дыхание, расковала и выплеснула на холсты Владимира Курдюкова дотоле неясно выявленную эмоциональность его искусства. Он начал с умеренного импрессионизма в пейзажах Подмосковья и России, вдум­чиво проникаясь особенностями зимы и лета, подбирая ко­лористические ключи к изменчивым состояниям дня или ночи. Уже в 1978 году в любимом своем Вострикове пытался писать не просто дачные интерьеры и сад, но воплощать неуловимые природные звуки вроде «шороха листьев». Ра­ди выразительности все чаще отбрасывал привычные жи­вописные приемы и даже саму кисть, иногда прибегая к «пальцевой живописи». Художник убежден, что «рука сама подскажет», только бы не повторять вчерашнего сегодня, лишь бы живопись выходила спонтанно.

Убеждение в том, что живая рука послушнее и свободнее в приемах любого инструмента, позднее стиму­лировало неканоничность методов при обучении искусству сына, с которым никак не годилась традиционная педагоги­ка. Так, Никита придумал и воплотил образы странных птиц - фантастических чудищ, состоящих только из крыльев и клювастых голов - как островыразительные метафоры бо­ли и бреда. Отец вложил в свою сугубо индивидуальную «си­стему» всю душу - и вскоре получил немалую отдачу в той новой безоглядной смелости, с какой Никита, например, в 1991 году запечатлел Кельнский собор.

Юный художник преувеличил его незаметный обычному зрению наклон до степени знаменитой падаю­щей Пизанской башни, да еще и умножил его в силуэтах нескольких шпилей собора. Вряд ли в натуре прославлен­ный архитектурный шедевр так ярко зелен по окраске, как в энергичной трактовке Никиты, вдобавок снабдившего его динамичной извилистой пластикой сродни неведомо­му растению. И тем не менее юный автор прав в своей интуитивной догадке: по сути не только Кельнский собор, но вся европейская го­тика может быть уподоблена своеобраз­ному неувядающему лесу. Как вековые де­ревья, ее храмы неспешно росли в течение жизни нескольких поколений строителей. Чуткость подобных догадок Никиты Кникты в свое время побудила из­вестного исследователя искусства Т. Семе­нову признать за юным живописцем «не­детскую мудрость таланта».

В московской квартире, став­шей мастерской, Владимир Курдюков и с работами сына, и с ним самим ведет нескончаемый острый диалог. В этом не сов­сем обычном, перенасыщенном контрастными впечатлениями бытии берут начало непрекращающиеся пробы Курдюкова во многих направлениях традиционного и новейшего искусства. Живописец сражается то с упрямой натурой, то с обилием собственных фантазий. В стремлении к виртуозности скрупулезные пуантилистские мазки сменяются размашисто крупными шлепками чистой краски, приглушенная тональная гамма - ярко пестрой, повышенно звучной, строгая лепка объемов — декоративной плоскосностью силуэтов, динамика «сдвинутого» про­странства - уравновешенной его статичностью. Добротное изображение деревенского коровника с разнообразно коричневыми животными, реалистичная, как у старых гол­ландцев, живопись может назавтра непредсказуемо взорваться фовистской эксцентрич­ностью каких-нибудь «синих собак».

Возросшее на чисто русской душевной избыточности искусство Курдюко­ва, блуждая в бурном море экспериментов, все-таки ищет себе надежной концептуаль­ной пристани. Теоретический поиск художника развивается, по его словам, от «увязки точек на плоскости картинного пространства» к «чистому выходу» в нечто природно универсальное. Курдюков убежден, что изобрел единственную в своем роде изобрази­тельную систему, заключающуюся в комплексе цветных параллельных полос, как бы продляющих из реальности в живопись обычную протяженность пространства. В этом своеобразном контексте даже человеческое лицо - только одна из единиц измерения природно-пространственной неизмеримости. Трудно сказать, насколько действенна эта гипотеза для живописи вообще, но в творческой жизни самого Курдюкова иные своеобразнейшие «параллели» и впрямь играют роль универсальных единиц измерения. Худож­ническому развитию Владимира сопутствует все расширяющаяся, душевно и простран­ственно, самобытная параллель Никиты.

Неспроста одна из любимых моделей отца художница Ида Железнова не только позволила коллеге всячески экспериментировать над ее обликом в портретах, но предоставила в распоряжение едва обретшего радость «пачкать красками» мальчика не­сколько собственных работ. Никита, взявшийся за акварель и гуашь с пяти лет, а за мас­ляные краски - с десяти (1989), лихо разрисовал в роскошную радугу «взрослую», мас­теровитую, скупую по цвету живопись.

Само собой, в этих Никитиных упражнениях отразилось больше мальчише­ского задора, игры, нежели знания, но есть в них и свое волшебство. При сопоставлении композиционно упорядоченной и условно красивой живописи опытной художницы со стихией вроде бы вовсе беспорядочных Ники­тиных мазков ощущаешь себя как при выходе из ухоженного палисадника в пространство неукрощенной природы. Не напрасно юный живописец увидел могучий девственный лес в зеленом пламени Кельнского собора.

По-детски размашисто Никита «окунул», к примеру, «Рождение Венеры» Железновой в целое нефтяное море. Кажется, он изначально ощущал окружающее экологиче­ское неблагополучие Москвы, своей улицы, дома, не столько разумом, сколько всею по­вышенной чувствительностью потенциаль­ного художника. Постепенно феерическая случайность его мотивов отступала, перерас­тая в закономерность не только безоглядно эмоционального, но все более углубленного творческого процесса.

Железновская «канва» нечаянно педагогично послужила зарождению само­бытного Никитиного «узора», не говоря уже о незаменимой, подымавшей его в любом воз­можном смысле отцовской руке, долгие годы во время писания картин заботливо поддер­живавшей под локоть его руку. Но удивляющий феномен таится именно в том, что кистью больного ребенка изначально двигала как будто совершенно иная, не отцовская, воля, творя другую, не похожую на отцовскую, живопись. Безудержный поток Никитиных мазков постепенно вводится в русло созрева­ющего разума, под контроль не по-ребячески твердой воли.

А развивалась Никитина ранняя «экология» вполне параллельно отцовской ностальгии по утраченной красоте русской деревни. Поэтому так непосредственно и просто после декоративных или лирических, вполне элегантных и безмятежных краси­востей, вроде Золотой горы в Крыму и целой серии «Голубой России», разящим контра­стом врываются в искусство Курдюкова скорбные мотивы «Рассыпающейся деревни». Знакомые, бередящие душу реалии, полуразрушенные заколоченные халупы без дверей и окон, погребальные стаи ворон над непаханным полем, забытое сельское кладбище, крест у дороги - пространство, насквозь пронизанное одиночеством.

Для сюжетов «Заплатанной деревни» привычных светотени и красок оказы­вается уже мало. Пустоты, природные и человеческие, зияющие как космические «черные дыры», требуют, какого-то нового, особенного наполнения, и Курдюков добивается его по-своему, далеко уже не декоративным, а наглядно смысловым способом ассоциаций. Во имя искомого драматического смысла вставляет буквально «заплаты» из обрывков мешко­вины, рогожи, ситца, иных привычно «деревенских» тканей в почти абстрагированные виды ставших задворками сельских улочек, больше похожих на опустелые тупики.

Ощущение общей неприкаянности еще усиливают поникшие одинокие си­луэты коровенки или коняги. Животные эти - сама природа, существа от земли. И так же покинуты, как она. В иных сюжетах сопутствующую всякой заброшенности, сгущен­ную до символа боль выражают и курдюковские образы гниющего дерева, тюремной стены, человеческой тени при исчезнувшем невесть куда ее обладателе.

На полном безлюдье растет щемящая богооставленность земли, а та в ответ порождает опасных мутантов, вроде хищных Никитиных птиц, грозящих уже всеприродной катастрофой. Зловещие «Черные козлы» еще одной серии Курдюкова, перерож­даясь из невинных светлых силуэтов в гнетуще темные, преображают и все пространст­во вокруг себя. Перламутрово сияющая степь с безмятежно ясным небом и наивными облачками переходит в красно-зелено-желтую напряженно взрывную гамму, облекаясь как бы в отблески грядущего глобального пожара.

Уж не эти ли символические отцовские рогачи косвенно являются «крест­ными отцами» странной Никитиной серии «о любви», ошеломляюще ярко показавшей возможности преображения мужчины и женщины в палача или жертву? Начинающий художник Кникта иногда дерзает не только шутливо «поправлять», но и серьезно судить деяния взрослых. Но откуда в картинах девятидесятелетнего автора столько горечи со­вершенно недетских проблем? Впрочем, в том, что касается всяческой боли, Никита дав­но уже не ребенок, его страдальческого опыта хватило бы на многих «больших». При всей обнаженности внешней и внутренней в Никитиных композициях на извечную те­му «Мужчина и женщина» мир сокровенных страстей и конфликтов предстает не по­верхностно внешне, а как бы обращенным внутрь потрясенной, сопереживающей души. Даже в «Верной любви» пластика героев не менее изломана, чем в группе, справедливо названной «Любовь-ненависть».

Иная тревога породила эффектно праздничного по краскам, но чудовищ­ного по характеру «Ангела XX века», где новейшее воплощение лубочно-сказочной пти­цы Сирин, выросшее из подсознательных давних «птичек» Никиты, по вложенному в не­го актульно трагическому смыслу стоит самых темных из курдюковских «Черных козлов». Фольклор, экологию, культуру и всю природу способен потеснить и сокрушить этот новоявленный «Зверь из бездны», порожденный издержками НТР.

Неужели нам уже не осталось других ангелов, не столь щедро разукрашен­ных, зато истинных - лучезарных и добрых? Слава Богу, другая половина творчества Ни­киты Кникты как раз отрицает подобную безнадежность, выражая упование на доброе чу­до. Умудренный своим и отцовским страданием, он обладает абсолютным слухом ко всему, что может облегчить боль. И более всего - к целящей способности искусства.

Немудрено: он познал ее на себе. Только они с отцом знают, каких трудов и усилий стоило им Никитино постоянное улучшение. Недавно еще отрешенный от внеш­ней среды, черпающий впечатления в любимых картинах и книгах, замкнутый в узком кругу своих домашних и своего воображения, он за последние годы увидел широкий мир - Италию, Францию, Германию. И это не могло не отразиться на всем мироощущении художника Кникты. Отсюда - другая, светлая сторона его творчества. Детская адап­тация Библии некогда подарила маленькому Никите глубокое предощущение первоисточника и стремление воплотить его зримые образы. Со временем обращение непосредственно к Святому Писанию довершило своеобразие его многолетней Еван­гельской серии. В ней, как пронзительно пережитое мгновение - с вечностью, сочета­лась современная острота восприятия с трепетным постижением величия древности.

Поначалу неизбежны были отзвуки некоторых отцовских находок. «Можно попасть в кого угодно - хоть в Шагала, хоть в Пикассо», - замечает по этому поводу сам Владимир. Но Никита помимо картин и старых икон, нечаяннонегаданно «попадает» и в еще более неожиданный источник. Стихийный экспрессионизм его первых евангель­ских сцен заставляет вспомнить пламенные и совершенно неканонические религиозные образы Эмиля Нольде. Не только герои, пронзительные в своей неправильности, но изо­браженная обоими авторами вполне условно и тем не менее достоверная в своей одухо­творенности библейская земля дышит самой непосредственной первозданностью.

Рано познавший острые эффекты интенсивных красок автор теперь пости­гает неизъяснимую магию воздействия полутонов. От сцены к сцене возрастает лако­низм композиций. Чем сдержаннее гамма и проще построение сюжетов, тем глубже их содержание. Все это, и особенно сияние невечернего света даже на Голгофе, изображен­ной Никитой, подтверждает, что школа страданий, пройденная юным автором рука об руку с отцом, была еще и школой подлинных творческих озарений.

И неспроста Владимир Курдюков считает себя реалистом даже в своих абстракт­ных опытах. Ведь «фантастическая реальность» (почти по Достоевскому) их необычного бытия, по сути, не менее действительна, чем вся окружающая трехмерная видимость. И художник Кур­дюков мыслил бы в своих картинах куда более поверхностно и внешне, не ворвись в его жизнь трагедия сына. Сегодня они вместе активно изживают ее. Кто из них кого учит, в настоящее вре­мя уже не понять. Да и надо ли? Их творческий диалог уже породил «Рассыпающуюся деревню», пронзительную серию портретов Никиты и лучезарный Переславль Залесский отца, «любовь земную и небесную» в «Любовной» и «Евангельской» сериях сына, тему Несения Креста.

Владимир Курдюков, в свою очередь, согласен с тем, что пройденный ими обоими во многом «Голгофский путь» делает этот «узкий путь» все круче и выше, и хотя для каждого из них вряд ли становится легче все более осознанный груз собственного «креста», тем не менее оба — отец и сын - истово верят в достижимость заоблачной «хрустальной вершины». И как не поверить? Если они оба вместе и каждый в отдельно­сти уже совершили многое, казавшееся невозможным.

Никита Кникта (Никита Курдюков)
Родился в 1979 году в Москве. Учился живописи у своего отца, художника Владимира Курдюкова. В настоящее время Никита учится в Германии в двух ВУЗах: Мюнхенской Академии художеств и в Мюнхенском институте переводчиков.

1990
Выставка молодых художников в ДХ на Кузнецком.

1992
Выставка молодых художников в ДХ на Кузнецком.

1993
Персональная выставка в Центральном Доме работников искусства (Москва).
Групповая выставка в Русском лицее.
Персональная  выставка  в Доме Дружбы народов!

1994
Групповая выставка в Джаз-Арт Клубе.
Персональная выставка в Галерее «Экспо-88».

1996
Выставка молодых художников в ДХ на Кузнецком.
Персональная выставка в Центральном Доме художника.

1997
«Город, в котором я живу» (Атланта, США).
Международная выставка (Мюнхен, Германия).
Групповая выставка в Центральном Доме художника. АКТ-Салон (Манеж, Москва).
Персональная выставка в институте Гете, посольство Германии.

1998
Групповая выставка в Третьяковской галерее.
«Молодежь и наркотики» (ООН, Нью-Йорк).
«Игры Доброй воли» (Нью-Йорк).
«50 лет Декларации прав человека» (Нью-Йорк).
«Отец и сын» (галерея на Песчаной, Москва).
«Петр I в Англии» (Москва - Лондон).
Групповая выставка в Центральном Доме художника «Храмы России».
Выставка, посвященная Молодежным играм в Москве.

1999
«Байрон - Пушкин» - конкурс (Москва - Лондон).
Выставка, посвященная 5-летию МВФ В. Спивакова. Никита стал лауреатом I Московского открытого международного Пушкинского молодежного фестиваля искусств.
«Последнее поколение»  - фонд Сорос. (Москва).

2000
Выставка  иностранцев-художников, проживающих в Мюнхене. МТУ.
Выставка-конкурс отеля «Хилтон» - I место.
Резиденция Президента России.
Дума (Спиваков-фонд).

2001
Интитут Гете - Мюнхен.
АКТ-Салон «Дом искусств». (Мюнхен).
Выставка иностранных художников в Мюнхене


Ольга Петрочук
Журнал «Декоративное Искусство» 2.2001.

sims 2 эммануэль скачать rammstein mutter скачать бесплатно скачать бесплатно руки ножницы скачать альбом sandra скачать ati radeon 4850 альбом мумий тролль скачать бесплатно диана гурдская скачать бесплатно скачать варкрафт 1.22 мобильные блондинки плюшевый скачать скачать avi файл скачать трах спящей patch alcohol 120 скачать войны зверей скачать скачать office student баста скачать новый альбом студия родники скачать минусовки ultraiso ключ скачать бесплатно теория статистики шмойловой скачать даша путешественница скачать бесплатно скачать игру кунгфу панда бесплатно скачать большие гонки sitemap скачать книги галины куликовой фильм луна 2112 скачать бесплатно старые мультфильмы скачать most wanted скачать лицензию скачать фильм живая вода экспертные системы скачать фильм звуки музыки скачать бесплатно скачать игры psp narod универсальный справочник прораба скачать скачать бесплатно гимны mp3 рэп сд скачать скачать музыку европа 25 кадр скачать английский торрент скачать новинки европа плюс голубая лагуна скачать фильм