Авторизация пользователей сайта



Авторизация пользователей

«Искусство – это миллион ступенек…»

Что такое искусство? Чему оно служит? Можно ли изменить мир с его помощью? Наш сегодняшний гость – замечательный художник Владимир Курдюков – отвечает на заданные вопросы. В мастерской этого неординарного человека – творца, романтика, философа – царит творческая атмосфера, а сам художник готов создавать картины, не отвлекаясь от беседы…

Владимир, как в Вашей семье относились к искусству?

В нашей большой семье из девяти человек никто и не помышлял об искусстве: жизнь была трудной, тем более что работал один отец, а мать занималась хозяйством и шила. Мы жили в крошечной квартире, напоминавшей барак, ютились в двух маленьких комнатках. Сейчас я даже не могу понять, как мы там все размещались!

Как же Вы стали художником?

Видимо, это была судьба. Со временем мы получили хрущевскую трехкомнатную квартиру в центре Донецка, которая, несмотря, на мизерную площадь, казалась раем по сравнению со старым жильем. Когда я перешел в восьмой класс, выяснилось, что в соседнем доме размещается детская художественная школа. Тогда, в детские годы, я наивно полагал, что художники друг у друга срисовывают, и с огромным удовольствием копировал акварелью репродукции Верещагина, Клодта, Васнецова…

Значит, тяга к творчеству была у Вас с детства?

Безусловно, а началась она с того, что в общеобразовательной школе я познакомился с «малой Третьяковской галереей» - второй этаж нашей школы был оформлен огромным количеством репродукций из журнала «Огонек»; под стеклом в маленьких рамках по всему коридору в несколько рядов висели журнальные копии известных картин. Часами я бродил по этой импровизированной галерее, рассматривая их. Тогда же понял, что мое призвание – быть художником, а веру в это укрепила наша учительница русского языка, страстная любительница живописи, которая поощряла мои занятия рисованием и хвалила мои копии с репродукций.

И много Вам дала детская художественная школа?

Я пошел поступать туда с наивными копиями с полотен известных мастеров. Ознакомившись с моими работами, преподаватели предложили мне нарисовать кувшин, и, видимо, я неплохо справился – меня приняли и объяснили, что художники рисуют сами, что они должны создавать собственные сюжеты, и не важно, будет ли картина написана с натуры или полностью подчинена воображению.

Сколько времени Вы проучились там?

Один год. Рисовал в основном на маленьких листочках – «восьмушках», поскольку большие картинки нужно было делать в следующем классе.

Как дальше складывалась Ваша творческая судьба?

Без вмешательства судьбы, действительно, не обошлось. Когда я закончил восьмой класс, в Донецке, при торговом техникуме, открылось художественное училище, но я подал документы в индустриальный техникум, где учился мой старший брат, подумав: «Окончу техникум, а потом, может быть, поступлю в художественное училище». Но в день вступительных экзаменов в индустриальный, подойдя к зданию, я остановился и… не смог войти; постоял немного на ступеньках перед входом и ушел, будто что-то меня остановило, не пустило. Думаю, это была судьба, поскольку вскоре я поступил в художественное училище.

Творческий конкурс был сложным?

Среди абитуриентов я был самым младшим, поэтому очень нервничал, мне казалось, что я ничего не умею, и я действительно ничего не умел. На экзамене мне дали большой листок, а с таким форматом я вообще никогда не работал. Тем не менее, каким-то чудом сдал все экзамены на четверки. Когда же начались занятия, и я увидел, как рисуют другие студенты, мне стало по-настоящему страшно – они рисовали портреты, фигуры, я же вообще никогда не писал с натуры, только срисовывал.

И как Вы решили эту проблему?

Учился дома. Папа, мама и братья позировали мне, я начал рисовать с натуры лица, руки, стараясь подмечать все оттенки движения. Я учился учиться, и в итоге окончил училище с красным дипломом.

А после донецкого училища…

… Поступил в высшее художественное училище – бывшее Строгановское. В библиотеке института и в музее имени Пушкина я изучал литературу, посвященную истории мировой живописи, стараясь раскрыть некий универсальный «алгоритм» творчества. Я тщетно пытался отыскать книги по теории живописи, объясняющие процесс формообразования в искусстве, но в то время их не было. В поисках ответов на вопросы я обращался за советом к художникам, но и тут не находил никаких объяснений. Я понял, что к решению загадки «иде­ального творения» можно прийти только самосто­ятельно. После Строгановки я продолжал учиться, да и сейчас учусь. Совершенству нет предела, и ни­когда нелишне приумножить свой опыт.

Каково было Ваше отношение к искус­ству в годы учебы?

Я осознал, что искусство — это миллион сту­пенек, которые даны для развития, и понимал, что едва заступил на первую. Я тогда еще многого не понимал... Помню, в двадцать лет смотрел на ре­продукции Модильяни, и не мог понять, чем же прекрасны эти удлиненные шеи и лица с непрорисованными глазами?! Учиться постигать это мне приходилось с нуля.

А чем, кроме живописи, Вы увлекались в юности?

Я всегда отличался от своих сверстников и братьев, которые любили рыбную ловлю, голубей, футбол... У меня же не было тяги ни к чему — я мог погонять с ними мяч или сходить на рыбалку, но быстро начинал скучать; шахматы также казались мне потерей времени. И лишь одно занятие не оставляло равнодушным — чтение. Я очень любил книги, в каждой из них находил для себя целый мир идей, красоты, вдохновения. До сих пор книги — лучший друг, источник идей, тем и сюжетов для моих картин.

Видимо, поэтому Ваши картины допол­няют афоризмы, мудрые мысли...

Да. В свое время мои друзья увлекались «коллекционированием» мудрых мыслей — ци­татами были исписаны стены и входные двери их квартир. Перед выходом из дома они обязательно что-то прочитывали и, поглощенные идеей, выхо­дили на улицу. Конечно, это немного напоминало чудачество, но я считаю, что мудрые слова, важные фразы не должны быть обойденными вниманием, ведь именно из книг мы черпаем порой бесценный опыт.

Существуют прекрасные мысли, которые должны быть услышаны и пережиты! Однако их, увы, читатели нередко игнорируют. Последнее вре­мя я начал записывать такие мысли на своих кар­тинах.

Например?

«Нет спасенья от любви». Подпись: «Дон Ки­хот». Или «Все есть знак Господень».

А как Вы отбираете цитаты для своих работ: осознанно, или, как некогда Ваши дру­зья, по наитию?

Скорее ассоциативно. Я долго подбираю их к картине: заготовленных впрок текстов у меня на­копилась уже целая папка.

И все же, что первично: мудрая мысль, начертанная на картине, или сама картина?

Картина, ведь зритель, в первую очередь, реа­гирует на изображение. Пока краски готового по­лотна просыхают, я долго просматриваю свои записи, чтобы найти текстовое решение. Так, на одном из моих пейзажей написано: «Я ни о чем не жалею, никого не виню и ничего не боюсь». Такую подпись я выбрал, вероятно, потому, что солнечный свет, чистый воздух и свежие краски природы рождали ощущение счастья и, наблюдая праздник красоты, я действительно ни о чем не жалел.

Случаются ли несовпадения между текстом подписи и картиной?

Да, например, в одном из пейзажей дан текст: «Мысль о том, что ты есть на свете, и то, что ты иногда думаешь обо мне, помогает мне жить»; подпись: «Дон Кихот». Вы спросите: «Каким образом этот текст со­четается с пейзажем?» Я не дам вам четкого ответа на этот вопрос, скажу только, что выбор текста произошел на глубоко интуитивном уровне.

Иногда текст напрямую связан с картиной, в другой раз — он интересен сам по себе. Помню, на летней выставке в городе Любимее перед моей картиной остановилась уборщица, которая в тот момент мыла пол; она застыла и неотрывно смотрела на полотно. Я подошел к женщине и поинтересовался, действительно ли ей так нравится моя картина. «Очень нравится!» - ответила она, а я вдруг понял, что ее привлек, прежде всего, текст, а изображенные на полотне цветы, благо­даря ему, стали вдруг чем-то понятным и важным.

Какой же текст был на той картине?

«Сгниют и эти цветы, и море высохнет, но добро и зло, нами совершенное, останется с нами здесь и на­всегда»; подпись: «Дон Кихот». Это перефразирование.

Сильная фраза...

В тот день я убедился, что текст на картине помо­гает человеку хотя бы на долю секунды понять что-то очень важное, глубинное.

Почему автором высказываний к Вашим картинам является именно Дон Кихот — литера­турный, вымышленный персонаж?

Это особая история! Моему другу художнику с его женой в свое время предложили написать Дон Ки­хота, а они, в свою очередь, обратились ко мне с прось­бой нарисовать иллюстрации к «Дон Кихоту». Я не со­бирался этим заниматься, но задумался над образом и стал размышлять, кто же такой Дон Кихот для меня. И понял, что «донкихотство» — это идея, принцип. Дон Кихот — не простой чудак, сражавшийся с мельница­ми, это собирательный образ человека, зараженного революционной идеей, ради которой увлеченные лич­ности могут попрать все законы — начать крушить и убивать. Персонаж Сервантеса Дон Кихот выпускает убийц на свободу, уничтожает бурдюки с вином... Сей­час я понимаю, что Дон-Кихоты — это те самые наро­довольцы, которые стреляли в царя и Столыпина, наши большевики, Ленин и Сталин. Но, с другой стороны, вы­дающийся персонаж Сервантеса — это чистый человек, который жаждет сделать мир лучше, светлее, он просто не сознает, что, желая добра, творит хаос.

Так все-таки, какое место занимает Дон Ки­хот в Вашем творчестве?

В 1998-м году я написал два портрета. На одном из них изображен совершенно сумасшедший человек с глазами разного цвета — красным и зеленым; на другом — человек судьбы, которого я изначально не собирался делать Дон Кихотом, но что-то вело к этому образу. С тех нор этот литературный персонаж стал частым гостем моих полотен. К примеру, на одном из них изображен Дон Кихот со своим Росинантом на распутье, не понимающий, куда ему идти и что де­лать...

«Куда?», «Зачем?» - вечные вопросы Дон Кихо­та. Еще одна работа с этим персонажем — «Покаяние Дон Кихота». На этой картине едва угадываются очер­тания деревни, а полуголый Дон Кихот, бросивший копье, возвратился домой, но не в Испанию, а в Рос­сию! В этой картине я выразил боль за свою родину, за брошенную деревню. Мой Дон Кихот кается, его жут­кая длинная фигура стоит на коленях перед деревней: он понимает, что гибель родины — его вина.

Ваш Дон Кихот не только чудак, но и му­дрец. Образ неоднозначный...

Да, с появлением на моих картинах текстов, я подумал о том, что Дон Кихот может быть разным. Это противоречивая фигура. В моем творчестве много противоречий.

Чем для Вас является живопись?

Рисование для меня, в первую очередь, — познавательный процесс. Рисуя, я узнаю о предмете что-то новое; творчество — это работа интуиции, интуитив­ный способ изучения и познания темы. До того, как я начал изображать Дон Кихота, я относился к нему как к чудаку, но когда всерьез занялся темой донкихотства, осознал, что этот образ бесконечен — он объ­ясняет мою, нашу жизнь.

То есть тема в каком-то смысле задает со­держание?

Можно сказать и так. Рисование — это поиск смысла жизни, поиск свободы. Мне оно нужно для по­нимания того, как жить в этом мире. Творчество для меня — ключ к жизни.

Что Вы обычно рисуете?

У меня был когда-то девиз: «Хочу нарисовать все!» — прежде всего для того, чтобы это самое «все» прошло через меня и во мне осталось. Я рисую любые объекты действительности: яблоки, машины, людей; работаю в жанре портрета, пейзажа... Любая реаль­ность и даже сны имеют для меня большое значение, поскольку это — часть моей жизни.

Ваша манера письма невероятно разноо­бразна, с чем это связано: с поиском стиля или многоплановостью натуры?

Когда я пишу, то не заостряю внимания на ма­нере — в первую очередь думаю о сюжете, о предмете изображения и об идее, которая заключена в нем. Я интуитивно стараюсь понять Божью волю относитель­но этого полотна. Таким образом, иногда получаются совершенно непредсказуемые формы. Так, в процессе работы я могу неожиданно открыть художника зано­во, то есть неосознанно найти какие-то формы, тради­ционно закрепившиеся за каким-либо живописцем. Поэтому иногда, глядя на мои картины, зрители пытаются уличить меня в подражании Дерену, например. Помню, разговаривал однажды с ис­кусствоведом о Слепышеве, а на следующий день рисовал пейзажи с натуры и вдруг понял, что пишу а-ля Слепышев! Это притом, что его творческая манера мне никогда не нравилась. Но, видимо, разговор об этом художнике настолько на меня повлиял, что его манера прокралась из моего подсознания на полотно. Я был очень удивлен.

Кого из художников Вы выделяете?

Если рассматривать художественное наследие XX века, то я особо выделяю Клее и Пикассо. У этих художников я учился, но не технике и фор­мам, а мысли... и любви, смелому самостоятельно­му взгляду.

Если рисование для Вас — познавательный процесс, какие истины открываются Вам в процессе творчества?

Весной 2005-го года я написал несколько пейзажей. Первый был вполне обыкновенный — лирический, но во второй работе вдруг появилось что-то неуловимое — на картине по мере ее напи­сания стали прослеживаться некие связи и формы «непейзажного» характера. Я назвал это явление «тайными знаками», а потом соединил внутри пейзажа эти оформившиеся акценты. Так появи­лось «нечто» внутри пейзажа.

Пейзаж и тайные знаки сосуществовали на одном полотне одновременно, но, вместе с тем, имели самостоятельную, независимую суть. Бла­годаря этому случаю «непослушания» сюжета я понял, что не все в этом мире возможно постичь, увидеть и попять. Глаза даны для видения внешнего, но внешнее не есть все, что существует в этом мире. Я долго думал, что же это могло быть — магические символы, божественные знаки или отголоски Малевича?

И что же это было?

Не знаю, но сейчас у меня довольно много небольших работ, в которых существуют эти таинственные связки внутри пейзажа, похожие на квадраты, только с недавнего времени я прорисовываю их более отчетливо — свои лирические пейзажи с легким ощущением присутствия Малевича.

Какая тема актуальна для Вас сейчас?

Тайные знаки. Я считаю, что одно порождает другое; мы смотрим на предмет, и его облик обра­зует в нашем сознании некую связь с чем-то еще — воспоминанием, ассоциацией. Мир непознаваем — казалось бы, вполне предсказуемый предмет может вдруг раскрыть в своей природе нечто такое, о чем мы даже не догадывались! На картине, в самом изо­бражении порой появляется что-то необъяснимое, на что я, написавший это, удивленно смотрю и ду­маю: что же я сделал, что приоткрыл?! Повторяюсь: все в творчестве замешано на интуиции и никогда не знаешь, куда она выведет твой ковчег — если, конеч­но, ты в ковчеге...

Вы часто возвращаетесь к начатой ранее теме?

Да, например, же тема Дон Кихота, о которой я уже говорил, едва разработана. Сейчас я перешел к другим, но должен обязательно вернуться к донкихотству. Несколько лет назад я начал работать с темой тумана — однажды изобразил мистическую дымку. В этой работе мне удалось передать ощу­щение тайны, я считаю, что каждое явление мира, каждый его предмет — это загадка, и вся наша жизнь — тайна. Нарисовав ту картину, я понял, что мне в ней что-то открылось, и, следовательно, нужно будет вернуться к изображению тумана, поскольку в той, первой пробе, состоялся контакт с необъяснимым...

И много у Вас картин с туманом?

Много. На одной из них изображена лестни­ца в небо, деревня в тумане, яблоки. Есть и другой вариант этой картины, где лестницу окружает тол­па людей, желающих добраться до неба, убежать от этой жизни...

Как Вы считаете, кто Ваш зритель, Ваш со­временник? Как Вы можете его охарактеризо­вать?

Думаю, современный человек воспитывает­ся не на естественных ощущениях, он неразлучен с большим городом, школой, институтом, компьюте­ром и интернетом; он разучился сопереживать при­роде: ощущать душой ветер, солнце, дождь, тепло и холод. У меня есть пейзаж, на котором изображены горы, море и... те самые квадраты. Несмотря на то, что они едва видимые, прозрачные, они будто главен­ствуют во всем изображении. Наверное, это символ моих переживаний о нашей современной жизни, которые я выразил в картине «Новое время».

Художники  какой эпохи  Вам  наиболее близки?

Я уже говорил, что учился у великих художни­ков всех времен, но XX век для меня особенно символичен. Однажды в музее Пушкина я вдруг осознал, что он представляет собой салон минувшей поры. Мне кажется, раньше люди занимались живописью по большей части из корыстных целей — они писали на заказ. На старинных полотнах, на мой взгляд, сю­жеты подобраны в угоду вкусу покупателей. Произ­ведения эти, безусловно, красивы, но в них нет жиз­ни, они отображают только внешние стороны бытия, понятные и приятные глазу. Даже в творчестве Рем­брандта, я имею в виду его ранние работы, чувству­ется «заказной» характер. Поздний Рембрандт — вот искусство, вот истинные переживания! То же самое можно сказать и о работах Франса Хальса и позд­него Гойи. В начале творческого пути Гойя творил на заказ, но его поздние работы полны страсти, яро­сти и открытости — подлинного искусства. Когда я смотрю на его работы, я вообще забываю о том, что такое искусство, потому что вижу в них настоящую жизнь. Я не вижу, как написаны его картины, пото­му что откровение этого художника притупляет мое физическое зрение и раскрывает духовное.

Значит, Вы отдаете предпочтение твор­цам более позднего времени, XX века?

Да, в прошлом столетии многие художни­ки занялись настоящим искусством. Я смотрю на работы Пикассо и так же, как в случае с Гойей, не вижу, как написаны его картины, потому что в них все: жизнь и страдание, жизнь и любовь; и лицо этой жизни обращено непосредственно ко мне. Работы абстракциониста Ротко, в свое время, также по­дали мне повод к размышлениям. В его картинах я вижу выраженное ощущение свежего воздуха, юно­сти и жизни, ведь, признаться, я не люблю искусство, я люблю жизнь!

Как Вы относитесь к своему творчеству?

Нет предела совершенству. Наверное, сейчас я нахожусь на второй ступеньке мастерства, в то вре­мя как впереди — неполный миллион. Чем больше работаешь, тем яснее осознаешь, как ты далек от совершенства. Иногда, даже страшно становится, и думаешь: «Когда еще я встану на третью ступеньку? Как далека десятая! Может, на десятой стоял тот са­мый Пикассо или такие гении как Леонардо да Вин­чи?..»

Владимир, почему при Вашем таланте, проявившемся с младых ногтей, серьезно Вы начали рисовать совсем недавно?

Долгое время у меня не было на рисование времени, я занимался сыном Никитой, который с детства не ходил. Внешне это выглядело как детский церебральный паралич, но никто не мог поставить точного диагноза.

И как же Вы его лечили? Учили рисо­вать?

Да, и в результате этих уроков он уже в семь лет начал рисовать. Никита читал «Трех мушкете­ров», «Дон Кихота» и рисовал их. И хотя говорил он в то время так, что никто, кроме меня, его не пони­мал, «Дон Кихота» в оригинале он прочел уже в во­семь лет.

Похоже, сын унаследовал Ваш талант...

Уже в детских рисунках Никиты было нечто такое, что мне показалось очень интересным. Изна­чально мы занимались для того, чтобы разработать его руку — на большом листе бумаги соединяли точ­ки, делали двигательные упражнения, но очень ско­ро перешли к живописи.

Невероятно! Наверное, у Вас были осо­бые методы?

Прежде всего, я изучил возможности сына и, исходя из этого, разрабатывал упражнения. Его пер­вая работа была выполнена масляными красками — он сделал ее в девять с половиной лет; вообще тогда он написал три картины. А в десять лет в деревне Никита сделал уже десять работ 100x75 — ребенок, который вообще не мог встать на ноги!

И что же он тогда нарисовал?

Его работы были посвящены евангельским темам: избиению младенцев, несению креста... Мы читали детское Евангелие и разбирали его на при­мерах из нашей жизни. Когда Никита писал кар­тину «Поцелуй Иуды», он сказал мне, что действие происходило ночью, поэтому нужно рисовать ночь, а я ответил, что дело не во времени суток, а в ужасе предательства, ведь Иуда предает Иисуса — своего Учителя и Друга, он Бога предает! Именно об этом должна быть картина.

И как Вы оцениваете написанный тогда «Поцелуй Иуды»?

Сын написал потрясающую картину! Ночь на ней была не черной, тьма складывалась из при­чудливого сочетания желто-зеленого и фиолетового цветов, сообщающих сознанию ощущение отвраще­ния, кроме того, по фону располагались необыкно­венные линии. Эта работа одновременно была очень красивой и внушала ужас. Я сознавал, что это ше­девр. Сыну удалось передать впечатление пыльного мешка — невозможность дыхания одним воздухом с предателем. Но в конце работы Никита измалевал пространство вокруг фигур полосками, и я расстро­ился, мне показалось, что этим он испортил картину; я даже выказал ему свое недовольство этими «последними штрихами» и только дня через два понял, насколько точно он передал ощущение ужаса этими колкими, беспорядочными линиями.

Вопрос, вероятно, риторический, и все-таки: Ваш сын преуспел в живописи?

Никита состоялся как художник. Он окончил Мюнхенскую академию художеств, и я считаю, что его работы очень интересны. В своих картинах он никогда не повторяется, иногда мне кажется, что он сам даже не до конца сознает, как именно пишет, потому, что им движет нутряной талант.

Какова, на Ваш взгляд, основная проблема современного художника?

К сожалению, в наше время художник зача­стую очень быстро находит для себя манеру письма. Напрашивается вопрос: «Действительно ли он зна­ет, что ему нужно, и кто он на самом деле?» Если ты научился рисовать в определенной манере и у тебя это неплохо получается, это еще не означает, что ты художник. Не обманываешь ли ты себя, подменяя искусство искусственностью? Ведь жизнь предлага­ет массу тем, массу дорог...

Отправляясь в заграничные поездки, бы­ваете ли Вы в музеях других стран?

Конечно. Я был в музеях Варшавы и Парижа, Италии и Германии — я многое повидал. Пожалуй, воспоминания о музеях — единственное из того, что я выношу из заграничных поездок. В Париже, на­пример, мне не нравится блуждать по улицам или сидеть в кафе — мне это скучно, а вот к музею Пи­кассо или к Лувру у меня живейший интерес, хотя, казалось бы, где, как ни в кафе, наблюдать настоя­щую жизнь?!

И какой музей произвел на Вас наиболь­шее впечатление?

Пожалуй, музей Пикассо — там я увидел по­лотна мастера самой поздней поры. Этот период в его творчестве мало кому знаком, мне же он достав­ляет истинное наслаждение. Многим недоступно понимание работ последних трех-четырех лет жиз­ни Пикассо, на мой же взгляд, в них заключена та самая свобода, то «недумание» об искусстве, о котором я говорил раньше, от этих полотен исходит чистое ощу­щение детства и свободы. Да, именно поздний Пикассо стал для меня самым поразительным открытием, даже неким ориентиром, хотя я понимаю, что не всем моим зрителям это по вкусу.

Вам приходилось оформлять выставки или книги?

В основном плакаты. Однажды мне пришлось сделать невероятное количество рисунков для книги стихов Л. Смагиной «Ироническая эротика»; было соз­дано более двухсот сюжетов. Книга должна была быть издана в городе Любиме Ярославской области, но, к со­жалению, она так и не вышла. Рисунки сохранились, и сейчас я нишу с них композиции. Ничто не исчезает бесследно.

У Вас были персональные выставки?

И очень много.

А сейчас проходят?

Пока нет. Сейчас меня приглашают провести персональные выставки в музеях Донецка и Нальчика, я думаю над этим и собираюсь выставить не только ри­сунки, но и живопись, связанную с рисунком — соеди­нение красок с графикой. У меня таких работ совсем немного, но я очень хочу вернуться к этой технике, раз­вить ее.

А как Вы к ней пришли?

Однажды в Тарусе я писал пейзаж с натуры и получился импрессионизм, картина полная воздуха и пространства, но на тот момент такой стиль был мне совершенно чужд, поэтому я взял с этюдника уголек и начал черкать свою картину вдоль и поперек, и вдруг... мне показалось, что в этом что-то есть. Я принес работу в мастерскую и долго в нее вглядывался, а пришедшая вскоре художница Марина Кастальская сказала, что это как раз то, что нужно. Я был поражен, потому что уже почти собрался все перекрашивать.

В результате я решил поработать в этом направ­лении и сделал предварительно несколько работ, но по возвращении из Тарусы у меня уже не было времени — мы с Никитой возобновили ежедневные занятия и гимнастику. Так что к живописной графике я возвра­щался периодически, делал по две-три работы и оста­навливался. Сейчас хочу вернуться к ней основательно.

Какие Ваши картины написаны в этой тех­нике?

Углем и красками я написал несколько городов: Иерусалим, Рим, Лондон, Париж, Беслан. Каждая из них представляет собой часть одной большой работы. Если изображенные города поставить вместе, они бу­дут продолжать друг друга — линии картин стыкуются. В этой задумке я желал раскрыть концепцию всеедин­ства: если в одном конце земли прогремит выстрел — он будет услышан в другом. Таким образом, темные тона, в которых выполнены города, символизируют мрак войны, но эти же города есть и в светлых тонах, гово­рящих о мире.

Какой Вы видите дальнейшую судьбу Ваших работ?

У меня нет особой привязанности к своим произведениям, кроме картин, связанных с моей жизнью, например, портрет Никиты. Или работ, которые долж­ны быть продолжены — в них заложена идея, которую обязательно надо развить. С остальными полотнами я спокойно расстаюсь, потому что они должны жить вне меня. Хочется, чтобы все разошлось, потому что это огромный стимул для продолжения. Сейчас в моей ма­стерской больше тысячи картин.

За сколько лет?

Основная масса этих работ сделана за последние три года.

В каких собраниях можно встретить Ваши картины?

Много картин находится в музеях — начиная с Музея Современного искусства в Москве и заканчивая музеями Сибири. Некоторые картины разошлись по частным собраниям Европы, Америки и Кореи.

Какие творческие планы Вы строите на ближайшее будущее?

Мне хочется вновь обратиться к художнику Коро. Минувшим летом я сделал несколько работ, в которых чувствуется его влияние, и задумался: «А не создать ли мне цикл под негласным названием «Коро XXI века»?» Возможно, это желание подспудно живет во мне с детства, с тех пор как я увидел репродукции с картин этого художника в школьной «Малой Третья­ковской галерее». Я не собираюсь подражать ему, но хочу передать ощущение нежности, которое присут­ствует в полотнах этого мастера, но нежность XXI века, потому что между нами разрыв в 150 лет. Тем более, мне кажется, что именно Коро привел меня к магическим символам…

В чем источник Вашего вдохновения?

Жизнь и есть вдохновение: любовь ко всем ее проявлениям и страстное желание БЫТЬ.

Вы созидаете только в положительные моменты жизни?

Да, в страданиях я никогда ничего не рисовал. Бывали периоды, когда и времени было достаточно, но рука физически не поднималась.

Видимо для работы должны быть благоприятные условия?

Я не люблю, когда вещи разбросаны в мастерской, потому что это мешает мне сосредоточиться. Иногда кажется, что слишком много света, и тогда я закрываю шторы, чтобы видеть «не так». Во время ри­сования мозг должен расслабиться, потому что творче­ство — это «недумание», интуиция, чувствование. Как только начинаешь думать головой, осмысливать, нужно делать все что угодно, лишь бы прогнать мысль.

Мы с Вами говорили о задумках на ближайшее будущее, а какие цели Вы преследуете в жиз­ни?

Каждому из нас Бог дал талант. Для чего? Не знаю. Например, я трудился, занимался сыном и толь­ко три года назад почувствовал, что этот мой долг, долг отца — выполнен, после чего по-настоящему, с самоотдачей занялся рисованием. Куда это меня выведет - не знаю, но сознаю, что необходимо вылущивать из своих идей самое сердце, воплощать их, и идти дальше, ставить перед собой новые цели, новые задачи. Сейчас идет процесс становления, а с моими потребностями и представлениями об искусстве он может затянуться на очень долгие годы...

Вы быстро пишете картины?

Если есть ясность мысли, работа может быть сделана очень быстро. Неважно, какой она сложности, потому что все зависит от мастера. Думаю, Рубенс ри­совал масштабные работы за пару сеансов, потому что он мастер. И когда читаю о том, что художники пишут картины годами, я не верю.

А как Вы оцениваете современное изобра­зительное искусство?

Мне кажется, что оно топчется на месте. Я бы определил его как духовное безвременье — ничего из этого пока не получается.

Чем, кроме живописи, Вы увлекаетесь?

Помимо рисования я люблю фотографию. По натуре я выдумщик, поэтому, даже фотографируя, хочу сделать что-нибудь необычное. Первый раз я попро­бовал заняться фотографией еще в институте и сделал несколько черно-белых снимков, специально сделав изображения зернистыми. Мои работы всем понрави­лись, но фотографировать так дальше я не стал, и толь­ко несколько лет назад вновь начал этим заниматься. Любой мой снимок можно назвать фотографическим импрессионизмом. В фотографии я не стремлюсь под­ражать фотографам былых эпох или создавать стилиза­ции — я придерживаюсь современных тенденций. По­жалуй, мои работы на этом поприще можно сравнить с импрессионизмом в живописи, но часто в них можно увидеть и намек на экспрессионизм.

Напоследок, после столь содержательной беседы, Владимир, что бы Вы пожелали читате­лям нашего журнала?

Искусство есть жизнь, а жизнь есть искусство. Так что давайте жить с любовью друг к другу и к нашему миру. Нет спасения от любви, так не будем пря­таться от нее — и, может быть, наша жизнь станет луч­ше. Мы все должны быть хоть немного Дон-Кихотами — самоотверженными, любознательными и немного наивными.

С Владимиром Курдюковым беседовала Татьяна Шубина.

Журнал «Антикватория» №2 (24) апрель – июнь 2007 года.


sims 2 эммануэль скачать rammstein mutter скачать бесплатно скачать бесплатно руки ножницы скачать альбом sandra скачать ati radeon 4850 альбом мумий тролль скачать бесплатно диана гурдская скачать бесплатно скачать варкрафт 1.22 мобильные блондинки плюшевый скачать скачать avi файл скачать трах спящей patch alcohol 120 скачать войны зверей скачать скачать office student баста скачать новый альбом студия родники скачать минусовки ultraiso ключ скачать бесплатно теория статистики шмойловой скачать даша путешественница скачать бесплатно скачать игру кунгфу панда бесплатно скачать большие гонки sitemap скачать книги галины куликовой фильм луна 2112 скачать бесплатно старые мультфильмы скачать most wanted скачать лицензию скачать фильм живая вода экспертные системы скачать фильм звуки музыки скачать бесплатно скачать игры psp narod универсальный справочник прораба скачать скачать бесплатно гимны mp3 рэп сд скачать скачать музыку европа 25 кадр скачать английский торрент скачать новинки европа плюс голубая лагуна скачать фильм